SofiaSain
Ты будешь лежать пеплом десять тысяч лет, питаясь только ветром.
Драббл.
Про Ганна.
Насилие, немного ругани, в этот раз без мата.

А в общем-то… находиться здесь было даже интересно.
Еще чуть-чуть вперед, и он узнает?.. все.

Любовь!
Вот каким словом его клеймили с самого рождения. Родись с ней, живи с ней, твори ее: играясь, забавляясь, подстрекая. Торгуй ею. Хочешь – как шлюха, хочешь – как сутенер. Делай ее из пустого места. Из воздуха. Из души, из разума, из грез.
Вперед ведьмак – ты рожден с этим.
Твое тело – само по себе клеймо. Не такой урод, как собратья. Красивый. Меченный.
И интересный вопрос – а любит ли он сам?
Смотря на Фарлонг – любит? Ловя ее на руки при падении – любит? Отодвигая свои собственные сны, где, как ему кажется, может появиться она – любит? Бросаясь в грезы кого угодно другого, лишь бы не видеть своих собственных – чего боится? Шаман, шаман же! Знает, как это важно. Знает, что сможет найти там ответы. От чего бежит?
Что с ним случилось теперь, когда его душа ранена? Больно было, когда она его укусила? Прямо за душу. Истекающий грезами, как кровью, кусок призрачной плоти.
Что с ним случилось после всех своих ран? Что случилось после смеха и необузданной, устрашающей его самого ярости?
Куда делся тот, кто говорит, кто обманывает, оплетает своей ложью, сбивает с толку?
Умудрился ли он влюбиться?
И умудрился ли он продать ей себя? Как и было велено, да-да! – ты же любовь, Ганнаев. Торговец, лжец, воин и шлюха для духов. Для всех.
Исковеркал сам себя, когда…
Ой, не ври себе! Она ли с тобой это сделала? До нее твои руки уже были по локоть и выше в крови. А уж если говорить о жестокости… скажи честно, хоть самому себе, лжец, не ты ли являешься тем существом, которое куда как страшнее Фарлонг?
Люби ее. Смотри на нее. Иди за ней.
Какое же… отчаянье. И пустота.
Теперь так. Злоба. Но внутри – подозрительно пусто. Маловато чувств, чтобы там еще и любовь угнездилась. Так почему же он идет?

А вот за этим!
Ганн вытягивает руку, обрушивая молнию на голову наступающего паладина. Резко разворачивается, всаживая копье в другого с такой силой, что наконечник и древко выходят из спины. И не забрать оружие обратно - застряло. А и ладно.
Хватает нож с бедра, подпрыгивая к женщине-паладину. Сгребает ее за волосы большой рукой, притягивая к себе. Одно прикосновение и в голове мелькает ее прошлое. Вот каким сильным он стал с этой Фарлонг! Вот какую силу она в нем воспитала!
Он шипит в лицо паладинши:
- Такая юная вдовушка.
Бьет ножом в живот, резко поворачивая. Небрежно отмахивается от слабого ответного удара.
- Тяжело было, девочка? Сколько? Сотню лет назад?
Бьет снова. Швыряет ее тело наземь.
Ищет следующего. Набрасывается на него со спины, и отчаянно молотит лезвием по голове, сбив шлем. Рычит тихо прямо в ухо:
- Сдохни! Сдохни снова!
Поворачивается, разводит руки. Поворачивается, поворачивается, поворачивается…
Смеется громко и дико. Смеется и видит краем глаза, как с опасением и некоторым страхом в глазах отступают его спутники. Фарлонг позволяет паладинам окружить его. А он все смеется:
- Я вижу ваши души! Я слышу ваши души!
Он тянет в сторону одного призрачную руку, ловит дух. Хватает его. Живой, сильнейший шаман в мире мертвых. В мире, наполненном духами. И остается упиваться своей силой.
Он проводит круг, который цепляет паладинов, как паутину. Он может.
- Я вижу вас, ублюдки.
И бьет, бьет, бьет. Колотит магией и руками. Стихии бушуют вокруг его тела, такие яростные… как он сам.

Вот за этим.
Он идет по мостовой. Красивое место. Почти. Он хотел бы убить их всех. Но времени мало.
Он резко поворачивается к замку. Он чувствует раньше самой Фарлонг? Он бросается вперед раньше нее?
Он любит? Или он хочет убивать?
Но он с хрипом ржет, как пьяница в трактире:
- Я тебя вижу, мразь! Иди сюда!
Фарлонг ему чуть зубы не выбила, пробегая мимо и отталкивая его. Какой-то рыжий парень и воин… а-а-а, ну-ка… следопыт и паладин – Ганн почти слышит их имена в этих прикосновениях, но не может разобрать – эти двое держат его, по приказу Фарлонг. Не дают пройти.

Вот за этим.
- Сдохни!
- Сам сдохни. Уйди с дороги, пацан. – Здровенный детина с татуированной рожей проходит мимо и встает плечом к плечу с другим, помельче, но очень похожим. С братом. Одного убила Фарлонг, а второго защищала. Это Ганн тоже чувствует. Ха! Даже не дотрагиваясь.
Он поворачивается к врагам, выпрямляясь, широко расставив ноги, закинув копье на плечи и свободно перекинув через него руки. Ганн ухмыляется, как какой-то головорез из подворотни. Игнорирует Фарлонг, которая смотрит на него с подозрением.
Смотрит на врагов. Идут. Ну-ну, идите… сюда, ко мне.

Вот за этим и шел.
Сюда. Где так… как-то… уютно. Самый центр души Фарлонг. То, чего даже он не мог ни познать, ни коснуться раньше. И ему… будто бы рады здесь? Да она оказывается…
Ганн встряхнул головой. Нет. Он не за этим здесь.
Он перехватывает копье, он весь подбирается – готовый к атаке зверь. Он орет, ревет. Он идет в бой – сейчас, как воин, каким его учили быть варвары. Он орет и смеется одновременно. Как дикарь. Он указывает на Акачи, чувствуя его… ужасную пустоту. Ужасающую. Но что-то… что же он еще чувствует?
Его крик постепенно растворяется в этом нежном зареве, который составляет собою суть Фарлонг, а замолкший Ганн цедит сквозь зубы, испытывая буквально сокрушающий его самого гнев:
- Сдохни.

Вот за этим?
Фарлонг смотрит на него, непроницаемо, как всегда. Пусто. Как всегда.
- Ганн?
А он где-то внутри себя. Любит ли? Она так много ему дала. Ненавидит ли? Она столько отняла у него!
Или просто хотел убивать? Что?..
А у нее голос твердый, жесткий. Не спрашивает и не просит. Не зовет и не требует. Она просто говорит. Произносит слова.
- Ганн, я люблю тебя.

@темы: творчество сообщников, фанфики